ol-olga@yandex.ru
I'm available for business trips to other cities for projects lasting a month or longer.
Философская лирика: интерактивный курс
Что такое философская лирика?
Откройте для себя философскую лирику с помощью интерактивных онлайн-курсов
Философская лирика — это жанр, сочетающий глубокие философские идеи с художественным словом. Изучение этого направления помогает глубже понять взаимосвязь литературы и философии. Курс предлагает видеоуроки с анализом лирики и персонализированную обратную связь от профессионального литературоведа. Формат курса обеспечивает гибкий доступ и возможность индивидуального подхода.
"Коршун" Тютчева. Философская лирика. Бессмысленно говорить про мечту о полете, Икара и сандалии с крылышками. Человек летал давно, ведь творчество - это полет. Но философию нужно знать, иначе непонятно. Нужно прежде всего обратить внимание шестикласников, которые изучают это стихотворение, на портрет Тютчева - он очень похож на коршуна. Следовательно, это автометафора, два мощных, два живых крыла - это идеализм и материализм.
Материалистический аспект
С точки зрения материализма, который акцентирует внимание на физической реальности и природных законах, в стихотворении можно увидеть отражение зависимости человека от материального мира. Человек «прирос к земли» — это метафора его привязанности к физическому миру, ограничения телесностью и социальными условиями. Материализм подчёркивает, что человек не может преодолеть законы природы, которые определяют его существование. В этом контексте коршун — часть материального мира, чьи возможности ограничены физиологией (крылья), но он использует их максимально эффективно.
Тютчев, будучи знакомым с философией (он интересовался идеями Канта, Фихте, Шеллинга, Гегеля), отражает в своих работах материалистические идеи о том, что реальность определяется материальными условиями. Однако его подход не был строго материалистическим — поэт больше склонялся к пантеизму и натурфилософии, где природа воспринималась как святая и гармоничная, следовательно, одного крыла мало.
Идеалистический аспект
Идеализм, акцентирующий внимание на духовном, мысленном или идеальном, в стихотворении можно усмотреть в образе коршуна как символа духовной свободы и в противопоставлении его полёта земным ограничениям человека. Полёт коршуна может метафорически отражать стремление к идеальному, возвышенному, которое недоступно человеку в его земном существовании.
Лирический герой сожалеет не только о физической неспособности летать, но и о неспособности преодолеть ментальные и социальные оковы. В этом контексте «два мощных, два живых крыла» коршуна можно интерпретировать как метафору духовных возможностей, которых лишён человек. Идеализм здесь проявляется в идее о том, что истинная свобода — это свобода духа, которая недоступна в материальном мире.
Автометафора и портрет Тютчева
Идея о том, что портрет Тютчева похож на коршуна и это автометафора, позволяет предположить, что поэт мог отождествлять себя с коршуном в смысле стремления к духовной свободе или осознания собственной ограниченности. «Два мощных, два живых крыла» в таком случае могли бы символизировать два начала в личности Тютчева — материалистическое (привязанность к земле, реальности) и идеалистическое (стремление к возвышенному).
Материалистический аспект
С точки зрения материализма, который акцентирует внимание на физической реальности и природных законах, в стихотворении можно увидеть отражение зависимости человека от материального мира. Человек «прирос к земли» — это метафора его привязанности к физическому миру, ограничения телесностью и социальными условиями. Материализм подчёркивает, что человек не может преодолеть законы природы, которые определяют его существование. В этом контексте коршун — часть материального мира, чьи возможности ограничены физиологией (крылья), но он использует их максимально эффективно.
Тютчев, будучи знакомым с философией (он интересовался идеями Канта, Фихте, Шеллинга, Гегеля), отражает в своих работах материалистические идеи о том, что реальность определяется материальными условиями. Однако его подход не был строго материалистическим — поэт больше склонялся к пантеизму и натурфилософии, где природа воспринималась как святая и гармоничная, следовательно, одного крыла мало.
Идеалистический аспект
Идеализм, акцентирующий внимание на духовном, мысленном или идеальном, в стихотворении можно усмотреть в образе коршуна как символа духовной свободы и в противопоставлении его полёта земным ограничениям человека. Полёт коршуна может метафорически отражать стремление к идеальному, возвышенному, которое недоступно человеку в его земном существовании.
Лирический герой сожалеет не только о физической неспособности летать, но и о неспособности преодолеть ментальные и социальные оковы. В этом контексте «два мощных, два живых крыла» коршуна можно интерпретировать как метафору духовных возможностей, которых лишён человек. Идеализм здесь проявляется в идее о том, что истинная свобода — это свобода духа, которая недоступна в материальном мире.
Автометафора и портрет Тютчева
Идея о том, что портрет Тютчева похож на коршуна и это автометафора, позволяет предположить, что поэт мог отождествлять себя с коршуном в смысле стремления к духовной свободе или осознания собственной ограниченности. «Два мощных, два живых крыла» в таком случае могли бы символизировать два начала в личности Тютчева — материалистическое (привязанность к земле, реальности) и идеалистическое (стремление к возвышенному).
Античные истоки философской лирики
Первые образцы философской лирики прослеживаются уже в античной литературе. В этот период она была тесно связана с дидактической поэзией — назидательной, обучающей формой, где поэтическая форма использовалась для изложения философских и этических идей.
Гесиод, «Труды и дни» — размышления о справедливости и труде:
«Правду заменит кулак, города подпадёт под разграбленье. / … / Нет ни в чём справедливости: станет почётным бесстыдство…»
Парменид, «О природе» — учение о бытии:
«Бытие есть, а небытия вовсе нет: / … / То, что есть и что может быть, одно и то же»
Лукреций, «О природе вещей» — изложение атомистической теории:
«Из ничего не творится ничто по божественной воле. / И оттого только страх всех смертных объемлет, что много / Видят явлений они на земле и на небе нередко, / Коих причины никак усмотреть и понять не умеют…»
Восточные традиции подчеркивали слияние человека с миром
Веды (Ригведа) — размышления о первоначалах:
«Не было ни смерти, ни бессмертия тогда. / Не было ни признака дня или ночи. / Дышало, не колебля воздуха, по своему закону нечто Одно…»
Ли Бо (Китай) — медитативные стихи о единстве человека и природы:
«Гляжу на горы, и горы глядят на меня, / И долго глядим, друг другу не надоедая…»
Басё (Япония, хайку) — лаконизм и глубина.
Старый пруд. / Прыгнула в воду лягушка — / Всплеск в тишине.
Средневековье и Возрождение - религиозная и гуманистическая мысль
Данте Алигьери, «Божественная комедия» — синтез богословия и поэзии:
«Земную жизнь пройдя до половины, / Я очутился в сумрачном лесу…» (Ад, песнь I)
«В начале любви, когда в душе моей / Зажглась звезда, что ныне светит ясно…» (Новая жизнь)
"Любовь, что движет солнца и светила" - первооснова бытия гуманна
Франческо Петрарка, «Канцоньере» — переход к ренессансному гуманизму:
«Благословен день, месяц, лето, час / И миг, когда мой взор те очи встретил!»
Новое время и романтизм
Иоганн Вольфганг фон Гёте, «Фауст» — синтез научного познания и поэтического видения:
«Я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо» (Мефистофель)
«Остановись, мгновенье! Ты прекрасно!» (Фауст)
Уильям Блейк, «Песни опыта» — контраст невинности и опыта:
«Тигр, тигр, жгучий страх, / Ты горишь в ночных лесах…»
Фёдор Тютчев, «Silentium!» — невозможность самовыражения
«Молчи, скрывайся и таи / И чувства и мечты свои…»
XX век и современность
Томас Стернз Элиот, «Бесплодная земля» — кризис европейской цивилизации:
«Апрель, жесточайший месяц, выводит / Сирень из мёртвой земли…»
Райнер Мария Рильке, «Дуинские элегии» — поиск смысла в хаосе бытия:
«Кто из ангельских сонмищ поверг бы / В ужас меня, если б я вдруг его кликнул?»
Поль Целан, «Фуга смерти» — трагический опыт XX века:
«Чёрное молоко рассвета мы пьём его вечерами…»
Первые образцы философской лирики прослеживаются уже в античной литературе. В этот период она была тесно связана с дидактической поэзией — назидательной, обучающей формой, где поэтическая форма использовалась для изложения философских и этических идей.
Гесиод, «Труды и дни» — размышления о справедливости и труде:
«Правду заменит кулак, города подпадёт под разграбленье. / … / Нет ни в чём справедливости: станет почётным бесстыдство…»
Парменид, «О природе» — учение о бытии:
«Бытие есть, а небытия вовсе нет: / … / То, что есть и что может быть, одно и то же»
Лукреций, «О природе вещей» — изложение атомистической теории:
«Из ничего не творится ничто по божественной воле. / И оттого только страх всех смертных объемлет, что много / Видят явлений они на земле и на небе нередко, / Коих причины никак усмотреть и понять не умеют…»
Восточные традиции подчеркивали слияние человека с миром
Веды (Ригведа) — размышления о первоначалах:
«Не было ни смерти, ни бессмертия тогда. / Не было ни признака дня или ночи. / Дышало, не колебля воздуха, по своему закону нечто Одно…»
Ли Бо (Китай) — медитативные стихи о единстве человека и природы:
«Гляжу на горы, и горы глядят на меня, / И долго глядим, друг другу не надоедая…»
Басё (Япония, хайку) — лаконизм и глубина.
Старый пруд. / Прыгнула в воду лягушка — / Всплеск в тишине.
Средневековье и Возрождение - религиозная и гуманистическая мысль
Данте Алигьери, «Божественная комедия» — синтез богословия и поэзии:
«Земную жизнь пройдя до половины, / Я очутился в сумрачном лесу…» (Ад, песнь I)
«В начале любви, когда в душе моей / Зажглась звезда, что ныне светит ясно…» (Новая жизнь)
"Любовь, что движет солнца и светила" - первооснова бытия гуманна
Франческо Петрарка, «Канцоньере» — переход к ренессансному гуманизму:
«Благословен день, месяц, лето, час / И миг, когда мой взор те очи встретил!»
Новое время и романтизм
Иоганн Вольфганг фон Гёте, «Фауст» — синтез научного познания и поэтического видения:
«Я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо» (Мефистофель)
«Остановись, мгновенье! Ты прекрасно!» (Фауст)
Уильям Блейк, «Песни опыта» — контраст невинности и опыта:
«Тигр, тигр, жгучий страх, / Ты горишь в ночных лесах…»
Фёдор Тютчев, «Silentium!» — невозможность самовыражения
«Молчи, скрывайся и таи / И чувства и мечты свои…»
XX век и современность
Томас Стернз Элиот, «Бесплодная земля» — кризис европейской цивилизации:
«Апрель, жесточайший месяц, выводит / Сирень из мёртвой земли…»
Райнер Мария Рильке, «Дуинские элегии» — поиск смысла в хаосе бытия:
«Кто из ангельских сонмищ поверг бы / В ужас меня, если б я вдруг его кликнул?»
Поль Целан, «Фуга смерти» — трагический опыт XX века:
«Чёрное молоко рассвета мы пьём его вечерами…»
Иосиф Бродский. Судьба невозвращенца
В беседе о читателях Бродского возникла необходимость разделить поэтов и интеллектуалов: чем восторгаются одни? что важно для других? "Засушенные филологи, которым назначено судить" не знают подлинной цены поэтической строки, потому что не чувствуют. Цена строки - что это? Может быть прорвавшейся за пределы слов эмоция. А для интеллектуалов слово - точное изъяснение вещи и факта, "идентификат между чем-то и чем-то". И вот тут Бродский раздваивается - два его лика - интеллектуальный и эмоциональный. Где он, целостный? Может быть, именно поэтому среди множества эпигонов до сих пор не получилось ни одного продолжателя? Они чувствуют, но не знают, и та основа что заложена в Бродского Баратынским и Батюшковым, ими не впитана. Интонации подражать не значит постичь акмеистическое, холодное, идущее от Баратынского и Лермонтова пропевание мыслеобразов.
Были затронуты темы внешней и внутренней эмиграции. Внешняя - насильственная, была в то время, когда уже состоялась вполне комфортная внутренняя - круг Ахматовой, друзья, поклонники. Поэт отрезан. "Сбыча мечт" задержалась во времени и стала тяжелым испытанием.
Всё кончено. Не стану возражать.
Ладони бы пожать — и до свиданья.
Но издания, собрания сочинений - все это могло в то время быть лишь там, в США. Почему было не вернуться? Фильм о встрече с Рейном свидетельствует о попытках друзей вернуть его.
Была проведена параллель с другим нобелевским лауреатом, Солженициным, вернувшимся и ставший знаменем всего, что напророчил Бродский в 1972 году - "паденье одних, возвышенье других". Ему была бы обеспечена дача на Васильевском острове- не меньше, и издаваться можно. Но что-то остановило... Но хотел Бродский быть "поводом к раздорам"... Стихотворение "Сретение" сегодня в виду его невозвращения обрело особый смыл, потому что сбылось все реченное. Он, новый народившийся пророк (не в значении экстрасенса) - иная стадия акмеизма, которая не возымела пока последователей, но все впереди.
Сергей Арутюнов, поэт
Ольга Чернорицкая, толковательница
Были затронуты темы внешней и внутренней эмиграции. Внешняя - насильственная, была в то время, когда уже состоялась вполне комфортная внутренняя - круг Ахматовой, друзья, поклонники. Поэт отрезан. "Сбыча мечт" задержалась во времени и стала тяжелым испытанием.
Всё кончено. Не стану возражать.
Ладони бы пожать — и до свиданья.
Но издания, собрания сочинений - все это могло в то время быть лишь там, в США. Почему было не вернуться? Фильм о встрече с Рейном свидетельствует о попытках друзей вернуть его.
Была проведена параллель с другим нобелевским лауреатом, Солженициным, вернувшимся и ставший знаменем всего, что напророчил Бродский в 1972 году - "паденье одних, возвышенье других". Ему была бы обеспечена дача на Васильевском острове- не меньше, и издаваться можно. Но что-то остановило... Но хотел Бродский быть "поводом к раздорам"... Стихотворение "Сретение" сегодня в виду его невозвращения обрело особый смыл, потому что сбылось все реченное. Он, новый народившийся пророк (не в значении экстрасенса) - иная стадия акмеизма, которая не возымела пока последователей, но все впереди.
Сергей Арутюнов, поэт
Ольга Чернорицкая, толковательница
Современны ли мы И.Бродскому? Телемост с Виктором Куллэ.
Перечитывая Бродского через десятилетие, второе после его смерти, мы, как и другие читатели, прочли его стихи и как относящиеся к опыту каждого из нас, вышедшему за пределы той ситуации, что предугадана в "Сретении": "паденье одних, возвышенье других", и как "повод к раздорам" - мы пережили перестройку, которую он предсказал, и все еще пребываем в раздорах, поводом к которым послужил новый язык, более свободный, чем все доныне. Рейн, более старший товарищ, вероятно и научил его множеству поэтических имен - вот тебе, Буратино, букварь, учись. Кто кого потом учил, конечно...
Иосиф Бродский, разумеется, питомец столетий, волхв, и вокруг него волхвы - и те, что пришли к Марии, и те, кого она вопрошает в "Натюрморте": "Ты мой сын или мой бог?". Пасха волхований и христианская рождественская традиция теперь с нами, и пусть Храм Христа Спасителя возведен как любое другое сооружение нынешней Москвы буквально из бетонных плит, снимок, который "печально сделал иностранец", не так уж печален. Что-то сдвинулось в мире, спасти который могут лишь великие пришельцы и попаданцы мира сего, соединившие все и всякие Александровские сады не то в петербургском кораблике, не то в вечном огне у ног прохожих. Но так ли уж важно тут имя - Анна ты или Семеон, дождавшийся новой поэзии. В качестве сопротивления сломавшей акмеизм истории нового языка, Бродский выдвиает объединяющий века язык так необходимый нам, язык, легший в основание современной поэзии. Любить или не любить его - дело хозяйское, норма вкуса, но не учитывать его влияния невозможно, иначе мы сами себе не современники. Стиль эпохи им безвозвратно изменен, никто этого может и не осознавать.
Виктор Куллэ - первый диссертант по Бродскому. Невероятно, но именно Литературный институт был первым, где было разрешено такое невиданное и неслыханное дело - сказать слово о Бродском. И он рассказал, как это происходило, и что до сих пор в Литературном институте нет идеологических и политических размолвок, главное здесь - творчество. (Ну, В.И.Гусев и Ю.П.Кузнецов так не считали, конечно, и что там на самом деле происходило между кафедрой критики и кафедрой современной литературы, мы не знаем, важног что альма матер в положительном контексте, чего ж нам еще).
Стихотворение И.Бродского «Сретение» - экфрасис, попытка передать словом изображение - в соответствии с идеей автора выразить в стихах впечатления от картины. «Сам Бродский утверждал, что стихи его в немалой степени основаны на картине Рембрандта «Симеон в храме», которую он знал только по репродукции», - пишет Томас Венцлова.
. В основе его поэтическое созерцание картины Рембрандта «Симеон во храме» и переосмысление библейского сюжета в преддверие грядущих и предсказываемых им изменений в мире. Что-что, а волховать поэт всегда мастак. Оно посвящено Анне Ахматовой, и вероятнее всего, именно чтобы ответить окончательно на вопрос, почему она своих «сирот» воспринимала как последователей традиций Серебряного века»: «Анна Андреевна считала, что имеет место как бы второй Серебряный век. К этим ее высказываниям я всегда относился с некоторым подозрением. Но, вы знаете, вполне возможно, что я был и не прав». Вероятно, подозрения стали рассеиваться, и он понял, что временная петля замкнулась, новое Рождество, рождение новой поэзии наступило, старая поэзия, как старец Симеон, должна уйти на покой и высказать некое пророчество.
«В лежащем сейчас на раменах твоих
паденье одних, возвышенье других,
предмет пререканий и повод к раздорам.
И тем же оружьем, Мария, которым
терзаема плоть его будет, твоя
душа будет ранена. Рана сия
даст видеть тебе, что сокрыто глубоко
в сердцах человеков, как некое око».
Интересно, что Иосиф в этом случае, как и А.Блок, сливается с образом Христа, хотя эта догадка не имеет подтверждения в анализе Томаса Венцлова, он пишет уже очень близко к ней: «Это истолковывалось как пример акмеистского поэтического такта». Акмеизм здесь явно при чем. Раз есть Мария, то акмеизм тут, как София указывает всегда на символизм. Две ветви – символизм и акмеизм – отличает поклонение и молитва. Символизм поклонился Софии, акмеизм возносит мольбы Марии.
Да, возможно, Иосиф вынесен за скобки из-за акмеистического такта. Но по уже закону всех заблудившихся трамваев, Иосиф на самом деле должен быть, как есть он и на картине Рембрандта. И этот Иосиф – Бродский, младенец, новая поэзия, которая станет причиной раздоров, боли в сердцах многих и прежде всего батюшковской Марии, переходящей из одного акмеистического текста в другой с неизменной молитвой (О, радуйся!»), и снесет эта поэзия ко всем чертям советский строй, то державший Бродского в невозможности выезда, то запиравший за решетку, то выгонявший вон. Именно это позволяет понять это стихотворение как дар, а не как злое предсказание старого волхва – от коня своего. Задумайся правительство СССР, пойми вовремя подсказку – по сей день бы учили историю КПСС.
. В основе его поэтическое созерцание картины Рембрандта «Симеон во храме» и переосмысление библейского сюжета в преддверие грядущих и предсказываемых им изменений в мире. Что-что, а волховать поэт всегда мастак. Оно посвящено Анне Ахматовой, и вероятнее всего, именно чтобы ответить окончательно на вопрос, почему она своих «сирот» воспринимала как последователей традиций Серебряного века»: «Анна Андреевна считала, что имеет место как бы второй Серебряный век. К этим ее высказываниям я всегда относился с некоторым подозрением. Но, вы знаете, вполне возможно, что я был и не прав». Вероятно, подозрения стали рассеиваться, и он понял, что временная петля замкнулась, новое Рождество, рождение новой поэзии наступило, старая поэзия, как старец Симеон, должна уйти на покой и высказать некое пророчество.
«В лежащем сейчас на раменах твоих
паденье одних, возвышенье других,
предмет пререканий и повод к раздорам.
И тем же оружьем, Мария, которым
терзаема плоть его будет, твоя
душа будет ранена. Рана сия
даст видеть тебе, что сокрыто глубоко
в сердцах человеков, как некое око».
Интересно, что Иосиф в этом случае, как и А.Блок, сливается с образом Христа, хотя эта догадка не имеет подтверждения в анализе Томаса Венцлова, он пишет уже очень близко к ней: «Это истолковывалось как пример акмеистского поэтического такта». Акмеизм здесь явно при чем. Раз есть Мария, то акмеизм тут, как София указывает всегда на символизм. Две ветви – символизм и акмеизм – отличает поклонение и молитва. Символизм поклонился Софии, акмеизм возносит мольбы Марии.
Да, возможно, Иосиф вынесен за скобки из-за акмеистического такта. Но по уже закону всех заблудившихся трамваев, Иосиф на самом деле должен быть, как есть он и на картине Рембрандта. И этот Иосиф – Бродский, младенец, новая поэзия, которая станет причиной раздоров, боли в сердцах многих и прежде всего батюшковской Марии, переходящей из одного акмеистического текста в другой с неизменной молитвой (О, радуйся!»), и снесет эта поэзия ко всем чертям советский строй, то державший Бродского в невозможности выезда, то запиравший за решетку, то выгонявший вон. Именно это позволяет понять это стихотворение как дар, а не как злое предсказание старого волхва – от коня своего. Задумайся правительство СССР, пойми вовремя подсказку – по сей день бы учили историю КПСС.