Стихи поэтов XX-XXI века
Телемост с Сергеем Арутюновым и Дмитрием Гасиным.
Несмотря на то, что разные поколения, среда - есть в поэтике Ольги Фокиной и Татьяны Бек нечто важное - правда жизни. С ней тяжло, но без нее поэтический дар немыслим. Сергей Арутюнов дал свою трактовку гибели Татьяны и задал непростую задачу по стиху Ольги, действительно, как это понять:
.Никто не видит и не слышит,
Как я – до проруби по льду:
«Не жди-не жди» – снежок под лыжей.
Под сапожком: «Не жду-не жду».
Размышляли над загадкой, и нашли соответствие между лермонтовски осмысленной скрижалью веков и "звездным табло" Ольги Фокиной.
И пусть этот стих никак не соотносится с поэтикой "неприглядного" - у Ольги Фокиной есть метафоричные стихи с тягой к прекрасному, исключение лишь подтверждает правило. Красивости есть кому использовать - простой русский быт - попробуй-ка.
Дмитрий Гасин сравнил Вологду с Череповцом. Почему в маленьком городке Вологде такой мощный писательский сплав, тогда как в Череповце все очень единично.
По наблюдениям Ольги Чернорицкой, Эстетика неприметного, этика непрекрасного выступают как стоический принцип у Ольги Фокиной и Татьяны Бек
Фраза «У вас есть власть над вашим разумом, а не над внешними событиями. Осознайте это, и вы найдёте силу» — это квинтэссенция стоического взгляда: человек не властен над тем, что происходит вовне, но властен над своим отношением к этому, над своими желаниями, реакциями - несвободен каждый уже в могиле, а пока жив- он может взять власть над разумом и добиться тотального контроля над желаниями. И в стихотворении Ольги Фокиной «Я повторяю мудрую ошибку…» эта философия воплощена в живой, образной, почти сказочной истории — идет переосмысление пушкинской «Сказки о рыбаке и рыбке», и поэтесса занимает позицию старика- отпустить рыбку. Радоваться ее свободе, только так она и будет золотой.
Мы говорили о стоическом философствовании Ольги Фокиной. Продолжим исследовать ее поэтику, сделав несколько сопоставлений в горизонтальной плоскости литературных полей. Татьяна Бек тоже стоик и не стремящийся к совершенству Диоген, как и Ольга Фокина. У обеих поэтесс есть тяга к «непарадной» реальности — и эта неромантичность как раз и становится формой стоического взгляда на мир. Простота у них разная по природе, но работает на один эффект: снимает пафос, возвращает к правде.
Вечно манили меня задворки
И позабытые богом свалки…
Не каравай, а сухие корки.
Не журавли, а дрянные галки.
Улицы те,
которые кривы,
Рощицы те,
которые редки,
Лица,
которые некрасивы,
И — колченогие табуретки.
Журавль в небе тут мало при чем - аукнулось спустя века гоголевское лиротступление в «Мертвых душах» - явить миру неприметных персонажей, которыми «кишит» наша земля. Это у Гоголя улицы кривы, рожицы – некрасивы, табуретки или, точнее, подсвечники – колченоги. Есть в несовершенстве этого мира что-то библейски-заданное, не пугающее, человечное, как больная коленка Коробочки. Вот только наделять красотой Гоголь их не собирался – в отличие от поэтессы:
Я красотой наделю пристрастно
Всякие несовершенства эти…
То, что наверняка прекрасно,
И без меня проживет на свете!
У Татьяны Бек простота — это сознательный отказ от «красивости» и выбор антиэстетики как этической опции честного художника – вслед за Николаем Васильевичем. «Не каравай, а сухие корки. / Не журавли, а дрянные галки». Фиксировали неприглядное многие, но не все его выбирали как родное себе — она наделяет несовершенное гоголевски отточенной ценностью: «Я красотой наделю пристрастно / Всякие несовершенства эти». Это уже интеллектуальная этика: красота не в том, что и так прекрасно, а в том, к чему ты относишься честно и внимательно.
Стихотворение «Коктебельское» Ольги Фокиной — отличный пример того, как птичий новерморовский образ из ужаса Э.По становится обратным. У Э. По в «Вороне» птица — вестник безысходности. Она повторяет роковое «Nevermore» и фиксирует необратимость утраты, нагнетая ужас и отчаяние. Образ работает на экзистенциальный надлом: прошлое не вернуть, боль не утихнет. Ворон здесь — голос мрачной метафизики, символ окончательного «нет».
У Фокиной ворона — вестник реальности и памяти. Её «Кар‑р‑р!» не несёт метафизического ужаса, а резко возвращает героев из «крымского рая» к правде: «Родная серая ворона, / На крымской почве ставя крест, / Низвергла с царственного трона, / Напомнив: вечером — отъезд». Это не безысходность, но отрезвление не менее, чем у героя По после каждого крика ворона: иллюзия отдыха и забвения рушится, потому что нельзя забыть отца и мать, свой труд, свой долг.
Вороний крик у неё работает как знак и резкий топографический и этический маркер: соловьиный «рай» не настоящее, она не барыня, чтобы надолго забыть о своей северной трудовой земле. Романтизм не постоянное пристанище для реалиста – так, небольшая дань. И обыгрывается пословица «на чужой сторонушке рад своей воронушке» как возвращение памяти из беспамятства, как отрезвление после солнечного морского изнеженного прозябания.
Все встает на свои места от одного грубого «Кар‑р‑р!» вороны, и эта птица возвращает героев к правде, к памяти, к своему настоящему. У Э.По вспыхнувшая на мгновение надежда сменяется отрезвлением-разочарованием:
Но постой, вокруг темнеет, и как будто кто-то веет,
То с кадильницей небесной Серафим пришёл сюда?
В миг неясный упоенья я вскричал: «Прости, мученье,
Это Бог послал забвенье о Леноре навсегда,
Пей, о, пей скорей забвенье о Леноре навсегда!»
Каркнул Ворон: «Никогда».
И отрезвление. Только не на долго, лиргерой снова и снова начинает мечтать, тогда как у Фокиной точка. У нее также никакого темного подтекста, у нее стоическая простота — почти фольклорная, укоренённая в бытовой речи и народной этике. Она говорит о важном без усложнений, почти как пословицу складывает: «В дому моём — чисто. В дому моём — честно». Ее простота — это нравственная ясность: мир делится на «честное» и «нечестное», и не нужно придумывать полутона, чтобы это объяснить. Татьяна Бек играет на полутонах и идет на компромисс – ей нужно быть в той среде прекрасного, среди людей, которых она окрестила еретиками в стихотворении «Властолюбие — темная ересь». Потому в ее галках и задворках есть некая обреченность – я хочу, но я не могу. У Фокиной такой проблемы вообще не стоит.
Общий у них отказ от идеализации. И Фокина, и Бек не хотят видеть мир «в розовом свете». У Фокиной это проявляется в жёсткой нравственной оптике: она не сглаживает углы, потому что для неё компромисс с совестью хуже любой бытовой тяжести. У Бек — в намеренном смещении фокуса: она выбирает «колченогие табуретки» и «улицы, которые кривы», потому что именно в них живёт настоящая, неприглаженная жизнь.
Обе поэтессы противостоят «глянцевой» риторике, обнаруживая для себя ценность неприметного.
Т о л ьк о про счастье мужичье ш еп чи
Д а жалобней вякай про горькую долю...
Это собирательный образ разрушительной силы, которая приходит извне, но резонирует с тем, что уже есть внутри. В этом Ганин наследует Блоку, у символиста речь о вечном возвращении истории, о том, что Куликово поле — это и место в прошлом, и состояние души в настоящем. У Блока степная кобылица несёт Русь сквозь века; у Ганина «вражья орда» приходит как бы за хлебом, но прежде всего за пленниками - душами, за волей, за способностью различать, за внутренним стержнем. Когда жалость становится главной эмоцией, лейтмотивом чувствований эпохи, она сама становится формой насилия, не помогая, она парализует тело, душу, дело, а дело поэта - поэзия. И тогда «вражья орда» уже не столько снаружи, сколько в самой готовности сдаться, в готовности оправдывать бессилие строк.
Это же Некрасов вроде как о горькой доле говорил, а не Ленин, нет, не при чем тут Ленин, он вообще вряд ли кого жалел. Тут что-то не так. Не о продразверстке и не о репрессиях, точнее, не только о них. Орда - жалость.
Странно, а в Красной Армии что тогда и кто тогда был? Одни горожане? Толковательница пошла на йогу и подумала – а что там могло быть в текстах, в те времена, когда все поголовно увлекались йогой, во времена Штайнера-Блавацкой, когда все ловили импульсы Христа, омоложали и тело, и душу, и землю? Избежал ли Ганин всеобщей тяги к востоку? На первый взгляд, кони и богатыри, на второй – а вот второй взгляд удивление. Восторг. Древний индуизм на вологодской земле! – или это начало имажинизма на общероссийской? Причем ведь будет постулирован отказ от аллегорий – наверное, для того, чтобы никто их не искал, а думал, что игра метафорами сама по себе создает новые смыслы. Так и есть. Начинается, предположим, следование индуизму, но порождаются и иное. Когда мы видим у Ганина образы, перекликающиеся с индуистской мифологией (огонь, кони как носители света, мотив пути и очищения), важно понимать. Что это не мода, он не так реконструирует индуизм, как это делают обычно, да и зачем, когда поэзия может дать более четкую картину мира, чем философия. Он берёт мощные мифологемы, которые уже существуют в общечеловеческом культурном поле, и помещает их в вологодский хронотоп песенности и народной зрелости. Получается отход от практик или переводов ведов, или попытки их соединить со светозвуком как музыкой (Бальмонт, символисты), получается именно русская поэзия, которая говорит на языке мировых архетипов.
Конь мой огненный сумраком белым,
белым вечером встал за окном.
Огненные кони Агни имеют три цвета. Кто-то видел в этом коне Ганина какую-то там революцию, определив его цвет именно красным, но ведь один из огненных коней агни белый, можно таким образом всю политику перевернуть: кто видит красное, констатирует в своем толковании символ революции, кто видит белое – символ контрреволюции – но это подтасовка, у огня древнего индуса три цвета. Агни — бог огня, посредник между людьми и богами, носитель трех струн бытия. Потому он поет. У Ганина конь (указание - эпитет «огненный») несёт ту же функцию: он соединяет миры, ведёт через границу, даёт движение и звук. В вологодском контексте, где кони – явление сельскохозяйственное, получается усиление образа быта: конь-пегас автора выступает творческой силой земли и дороги, при этом певуч.
Вода в певучих ведах как граница и очищение противоположна агни. Огонь и вода не дружат и в «Синей птице» Метерлинка. В индуизме священные реки очищают и переносят душу, с дугой стороны, она может сгореть в огне небытия - черный конь. В русской традиции вода — священная, освященная. Рубцов позднее из своих воспоминаний вызовет образ матери-земли, несущей ведро, в бытии внеземного сумеречного пространства. А у Ганина порог, место русалок, перехода, гоголевщина майских ночей, но утопленница на дне реки означает, разумеется, и индуистское омовение, когда девушка не винит того, из-за кого ей пришлось утопиться, ведь логика воды как пространства преображения работает как перекличка большого поля смыслов.
Демиургический жест неизбежен в поэтике Ганина, о которой Александр Романов написал: «…земля — для просторного труда, а небо — для высокого благовеста»прав, но не диалектичен, а в том, что Ганин шел за Есениным, и нематематичен: Ганин старше Есенина, и уж скорее, тот шел за ним, пусть дальше, но за...