Литературные произведения часто вызывают у читателей живой интерес благодаря ярким и запоминающимся персонажам, чем-то похожих на их знакомых. По-настоящему реалистичное произведение опирается не на выдумку, а на реальные характеры. Вот почему многие из этих персонажей имеют своих прототипов – реальных людей или собирательные образы, которые вдохновили авторов на создание своих героев.
Доктор Лектор в произведении Харриса "Молчание ягнят" - тюремный врач мексиканского города Монтеррей по фамилии Салазар. Харрис познакомился с будущим героем его книги во время посещения тюрьмы в начале 60-х годов, когда собирался брать интервью у одного из заключенных. В то время очарованный прозой Э.По, где психически больные и психиатры зачастую меняются ролями, Харрис приметил одну важную черту, соединяющую опытных психиатров и преступников - внеэмоциональность, то есть врожденное или приобретенное отсутствие эмоциональной сферы и саморефлексии.
Ли, создавая образ Аттикуса Финча — главного героя романа «Убить пересмешника», взяла характер своего собственного отца, Амасу Коулмана Ли, юриста из Алабамы, который, как и Аттикус, представлял чернокожих обвиняемых. Разумеется, себя она тоже не забыла и представила в виде Глазастика - маленькой героини, дочери Аттикуса.
В сказке о Буратино прототипом Карабаса-Барабаса является Мейерхольд, режиссер, который, по мнению А.Толстого, не давал творческой свободы своим актерам, все решал за них.
Одним из ярких примеров прототипа литературного героя является Александр
Чацкий из комедии Александра Грибоедова “Горе от ума”. Многие литературоведы считают, что образ Чацкого был позаимствован у Петра Чаадаева, философа, мыслителя и публициста, который оказал значительное влияние на интеллектуальную жизнь России начала XIX века.
Чаадаев высказывал критические взгляды на российское общество и правительство, что нашло отражение в монологах Чацкого. Вторым прототипом, несомненно, был сам автор.
Ещё одним интересным примером является Остап Бендер из романа Ильи
Ильфа и Евгения Петрова “Двенадцать стульев”. Прототипом этого персонажа считается Остап Шор, инспектор одесского уголовного розыска и авантюрист,
который стал известен своими приключениями и умением выходить из сложных ситуаций.
Прототипами могут быть не только реальные люди, но и собирательные образы, основанные на наблюдениях автора за окружающим миром. Так, например,
профессор Преображенский из повести Михаила Булгакова “Собачье сердце”
сочетает в себе черты Собакевича из "Мертвых душ" Гоголя и нескольких известных хирургов того времени, в том числе Сергея Воронова,
французского хирурга русского происхождения, который проводил
эксперименты по пересадке тканей и омоложению.
Таким образом, прототипы играют важную роль в создании литературных произведений, обогащая их реальными жизненными историями и делая
персонажей более глубокими и многогранными.

Прототипом Олеши из "Погорельщины" Николая Клюева является Алексей Ганин
Не только по Есенину у Клюева плач — есть и по Ганину. Только есенинский плач был открыт: поэма-реквием стоит с именем в заглавии, её читали, о ней вспоминали современники. Ганинский — безымянный: в 1928 году поставить расстрелянного «врага» в заголовок означало подписать себе приговор. Если плач и был, то только зашитый в тело «Погорельщины» — под маской резчика Олёхи - и Клюеву предстояло описать последствия того, что Ганин обозначил в своих стихах как нашествие гадов - теперь гады повсюду. Ганин был в отличие от Есенина не «мёртвым поэтом», а казнённым врагом. За что? За тезисы «Мир и свободный труд народам», где строки об официальной партии звучат так: «в лице господствующей в России РКП мы имеем не столько политическую партию, сколько воинствующую секту изуверов-человеконенавистников, напоминающую если не по форме своих ритуалов, то по сути своей этики... средневековые секты сатанистов и дьяволопоклонников». Само дело «Ордена русских фашистов» исследователи склонны считать клеветой ЧК — но расстрел по нему был вполне реальным, и метка прилипла навсегда: «Долгие годы забвения. Лишь в 70-е годы имя поэта Ганина вытащил на обозрение краевед из Ленинграда Н. Парфёнов».
Отсюда железная логика: для Клюева — уже однажды проходившего через допросы и с 1919 года находившегося на бумагах карательных органов — посвящение «памяти главаря фашистской организации» было бы не смелостью, а явно самоубийством. Плач по Ганину у осторожного поэта-хитреца мог существовать в единственной форме: без имени, вшитым в поэму, с ганинскими мотивами. Что мы и видели: «человече Алексие» с его звательным падежом из духовного стиха, единственный Алексей круга, резчик по ремеслу, печное «печище» издательства «Глина» — вся маскировка строилась из материала самого Ганина. О знакомстве: и Есенин, и Ганин выступали в 1923-м ещё вместе — на «вечере русского стиля» в Доме учёных: «Сергей Есенин прочел свои "Кабацкие песни". Алексей Ганин — большую поэму "Памяти деда" ("Певучий берег"), Николай Клюев — "Песни на крови"» и здесь они снова вместе после ухода Есенина к имажинистам, теперь после смерти Блока Есенин уже не имажинист, он снова с друзьями - крестьянскими поэтами.
Итак, в «Погорельщине» Клюева есть эпизод, который легко пройти мимо — а можно присмотреться:
«Мы покидаем Соловцы, О человече Алексие! Вези нас в горнюю Россию, Где Богородица и Спас Чертог украсили для нас!»
Не стало резчика Олёхи, Молчание по вёрстам гоже, Ныряют крылья, как урызья, За Костромичеву вёрсту...
— Далече ли, сынок, от Ко́стемы, Где, горние святцы, Кенозеро с виду? ...Да Христос с небес Не спускается на глину!

И вот три вопроса, которые складываются в одну догадку. Кто такой «человече Алексие» — и почему он может перевезти святых в горнюю Россию? Почему перевозит их именно резчик? И почему в той же строфе всплывает глина — материя, из которой вылеплен глазуревый Спас?
Догадка звучит так: за резчиком Олёхой — Алексей Ганин, расстрелянный в 1925 году друг и соратник Клюева. Поэма написана в 1928-м — через три года после гибели. А «горняя Россия», куда уносят святых, — это тот свет: исследователи Клюева прямо пишут, что «Горняя Россия» для него — небесная Россия, которая «продолжает жить в небесной истории», когда земная погибает. Перевезти в неё святых живой человек не может. Перевозка совершается смертью.
Проверим догадку улика за уликой.
Улика первая: имя
Олёха — уменьшительное от Алексея. И в поэме он единственный «человек Алексий». Теперь посмотрим на круг Клюева — поэтов-новокрестьян, его ближайших друзей: Есенин, Клычков, Орешин, Ширяевец, Карпов Пимен... И Алексей Ганин — один единственный Алексей. Более того, Ганин был крещён во имя святого Алексия — то есть «человече Алексие» с церковным звательным падежом, звучащим как строка духовного стиха, отвечает его крестному имени, а не бытовому «Алёше».
А духовный стих здесь не случайно. О одном конкретном Алексии — Алексии, человеке Божием — «до XX века пели в России, Белоруссии и Украине бродячие лирники и слепцы» И его житие ложится на судьбу Ганина с пугающей точностью: святой ушёл из дома, оставив невесте кольцо, — Ганин уехал, оставив жену и дочь; жена писала из Эстонии: «Уехал — и пропал» . Святой жил нищим неузнанным — Ганин бедствовал, «работал где попало», родным не писал, чтобы не подвести. Святого узнали после смерти, из свитка, зажатого в руке — Ганина «узнала» страна только в 1966 году, когда реабилитация «за отсутствием состава преступления» раскрыла, кем он был на самом деле.
Улика вторая: ремесло
Ганин — документально резчик. Сестра вспоминала, как он, уходя в армию, «вырезал на доске: "Деревня Коншино" и прибил на столб при въезде в деревню» ; литературовед Иванов-Разумник уверял, что его книги напечатаны «вырезанными на доске» А теперь послушайте, как Клюев представляет нам Олёху:
«Резчик Олёха — лесное чудо, Глаза — два гуся, надгубье рудо».

Если Клюев писал в Олёхе друга — он дал ему его собственное ремесло. И не только ремесло: в той же поэме ваятель Силивёрст «вылепил Спаса на Лопский погост, / Украсил сурьмой и в печище обжег» — а издательство Ганина называлось «Глина», и дед Ганина, по семейному преданию, был печником, как и отец . Печь и глина — прекрасные ассоциации, фамильный материал ганинской семьи; Христос, обжигаемый в печище, — их наследие, вписанное в поэму Клюева.
Улика третья: Соловки
Святые покидают в поэме именно Соловцы — а Ганин летом 1917 года совершил вместе с Есениным поездку на Соловецкие острова. Поэт, знавший эти острова с той, мирной стороны, — и острова, на которых с 1923 года стоит лагерь. Клюев, писавший в 1928-м, ещё не знал, чем станут Соловки, — но он знал, что туда уже не спишешься: «Дата гибели и место захоронения остаются неизвестны» — расстрелянного друга не было ни на одном погосте.
Улика четвёртая: возраст и очередь
Ганин погиб «совсем немного не дожив до 33 лет, взойдя на свою Голгофу почти в возрасте Христа — первым в грядущей чреде своих друзей и собратьев по перу» (Пимен Карпов). В поэме Олёха тоже уходит первым — раньше Прони, раньше всех мастеров Сиговца. Клюев, который в 1926-м ещё напишет открытый «Плач о Сергее Есенине», в 1928-м ставит первым в чреду уходящих именно резчика-Алексия.

У «Погорельщины» нашёлся черновик — им оказалось письмо. В августе 1924 года, гостя в Вытегре после «великой родительской панихиды», Клюев писал тёще художника Архипова: «Что-то драгоценное и невозвратное похоронено деревней — оттого глубокое утро почило на всём — на хомуте, корове, избе и ребёнке. Со мной беленький, как сметана, Васятка, у него любимая игрушка-лодка, возит он меня на окуний клев по Богородичным водам». Хомут, корова, изба, ребёнок, рыбье солнце — через четыре года этот инвентарь целиком войдёт в «Погорельщину». Васятка из письма — деревенский мальчик, не поэт; но в 1926 году Клюев сам открыл значение имени: его «Плач о Сергее Есенине» открывается эпиграфом из летописного плача о князе Васильке Ростовском, замученном Батыем за отказ служить хану, — «младая моя память железом погибает, и тонкое мое тело увядает». А в «Плаче» Клюев прямо отказывается от версии самоубийства: «С тобою бы лечь во честной гроб, да не с верёвкой на шее». Так имя «Васятка» в «Погорельщине» соединяет живого мальчика с лодкой, убиенного князя-мученика и погибшего «совёнка» Клюева: панихида принимает их всех одним именем.
При таком чтении «Былинное поле» и «Погорельщина» — две половины одного заупокойного текста: у Ганина — гибель пахаря («а светлая Лада через тысячу лет да объявится»), у Клюева — его перевозка на тот свет: ждать тысячу лет не надо, святые уже едут на ладье умершего Алексия. А финальный «нежный розан из слезинок» на груди града — сам плач, ставший цветком: слово, выросшее из слёз по казнённому другу.
Факт-эпилог. «Я сгорел на своей "Погорельщине", как некогда сгорел мой прадед протопоп Аввакум на костре пустозерском», — писал Клюев в 1934-м, расстрелян в 1937-м. Три сгорания — Ганин, Аввакум, автор — одна Голгофа в трёх лицах.

Вопросы для обсуждения

1. Чем формула Свенцицкого «не за всех виноват, а во всём виноват» отличается от достоевской? Усиливает ли она мысль Зосимы — и в какую сторону?
2. Инквизитор обещал «хлеб вместо свободы». Почему Розанов увидел в революции повторение этой логики — «Христос не провозит хлеба»?
3. «Спасение Целого» против «спасения своей души»: можно ли построить общество на первой — или из неё выйдет новая инквизиция?
4. Почему страшный зверь у Клюева «залаял жалким псом», а дьявол Ивана Карамазова оказался приживальщиком? Это трусость художника — или сильнейшее оружие против зла?
5. Нечисть у Ганина говорит «красными речами», у Клюева «граждане херувимы» — языком треста. Почему всем трём писателям дьявол кажется прежде всего новым языком?
6. Есенина Клюев оплакал открыто, Ганина — если оплакал — только спрятав имя в поэму. Что сильнее: названный плач или спрятанный? И в какой момент смелость поэта становится умолчанием?
7. Образ с двумя прототипами — загадка или честный способ сказать правду? Кому Клюев обязан больше — мальчику с лодкой или «убиенному совёнку»?