Библейский образ

Мотив жертвы в стихотворении «Исаак и Авраам» Бродского

Лермонтовский канон стихотворения «Москва, Москва!..», его пятистопный ямб, сочетание пафоса и лиризма, бравурности и неспешного философского созерцания предметов стал для Бродского конструктивным принципом в стихотворении «Исаак и Авраам». Бродский даёт поэтический комментарий религиозного текста — тем самым он как будто вступает в диалог с Пятикнижием Моисеевым — и концентрирует внимание читателя на созерцании куста. Подобно тому, как Лермонтов в воспевании Москвы сосредотачивается на гнезде, из которого «касатки вылетают, верхом, низом», Бродский делает куст центральным образом. И гнездо, и куст состоят из ветвей — так и сам стих «ветвится», обретая множественность смыслов.
У Лермонтова в первой строфе (в отличие от второй, более гладкой и лиричной) заметны паузы и переносы (enjambment): синтаксические конструкции не совпадают со строфикой, «перетекают» из одной строки в другую, нарушая строгую метрическую предсказуемость:
Напрасно думал чуждый властелин
С тобой, столетним русским великаном…
Здесь пауза после слова «властелин» создаёт интонационный сдвиг, а несовпадение синтаксиса и строфы подчёркивает сложность образа великана: сначала властелин о чём‑то размышляет, а затем его мысли концентрируются на противостоянии с великаном — возможно, после каких‑то личных раздумий. Интонационные переломы не только конкретизируют образ, но и дают читателю возможность представить ход мыслей персонажа. Вводные конструкции («Как русский…»), восклицания («Москва, Москва!..») и многоточия разрывают плавность ямба, добавляя лирической экспрессии.
У Бродского тоже используется пятистопный ямб, но он не ровный, а вариативный — с отклонениями, паузами и интонационными акцентами. Это позволяет передать прерывистое движение героев, их шаги — в противовес лермонтовскому лирическому герою, который сидит на одном месте и созерцает стену, гнездо. Бродский добивается такой ритмикой эффекта диалогической разносмыслицы и подчёркивает торопливость Авраама — жертвователя — и нежелание идти предполагаемой жертвы, которая ещё не знает о своей участи, но уже что‑то подозревает: это Исаак.
Реплики Авраама и Исаака задают естественную паузу после каждой строки, имитируя живую речь:
«Чего ты там застрял?»
«Сейчас, бегу».
Порой каждая реплика — отдельная строка, что диктует чёткую интонационную разбивку и создаёт ощущение реального диалога.
Известно, что на вечере поэзии в родном городе Бродский читал «Исаака и Авраама» так, что, по словам осведомителя из доноса, его манера напоминала пение кантора псалмов. Звук выдавал причастность автора к религиозному тексту. Действительно, христианские аллегории в стихотворении неразрывно связаны с аллитерационными «гнёздами»: повторение звуков «с», «т», «к» в словах «куст», «алтарь», «агнец», «крест» создаёт особую ритмическую основу, выделяя эти символы как центральные для понимания смысла.
 
Автор стремится передать динамику и движение. В строке «Что ж “С” и “Т” — все ветви рвутся в танец» танец бликов жертвенного огня соответствует движению ветвей — хаотичному и одновременно ритмичному. Звуковые повторы усиливают ощущение внутреннего напряжения, которое испытывает герой во сне — в момент духовного прозрения о связи времён: он понимает, что его не принесут в жертву, а в жертву будет принесён Другой — Сын Божий.
«Крест» и «куст» содержат три одинаковых согласных звука. Во сне Исаак анализирует слово и видение побуквенно, и каждая буква обретает символическое значение. Аллитерация подчёркивает видение‑трансформацию, связывая звуки с визуальными и смысловыми образами: огня, куста, Голгофы.
Например, в строке «Порывы ветра резко ветви кренят во все концы, но встреча им в кресте» повторение звуков «к» и «т» усиливает ощущение столкновения элементов, которое приводит к рождению креста — ключевого символа жертвы и спасения.
Куст также может символизировать Неопалимую Купину — образ, связанный с Моисеем. В стихотворении куст рождает крест, а через него — Христа. Это подчёркивает преемственность библейских сюжетов и их глубинную связь с темой судьбы поэта: подобно Исааку, он ощущает себя предназначенным к жертве, но судьба его вариативна: физическая гибель, спасение, назначение в жертву другого, но общее для всех вариантов - духовное преображение в огне слова.

Библейские образы встречаются в новых и самых неожиданных контекстах. Они присуствуют в лирике Пушкина, Лермонтова, Пастернака, Ахматовой. Стихотворение “Рахиль” Ахматовой - чувственный образ, основанный на личной судьбе, судьбе своих современниц в перекличке с судьбой ветхозаветной прародительницы, жены Иакова и матери Иосифа. "Он влюбился в Рахиль и сказал, что семь лет будет работать за неё на её отца. Однако по истечении этого срока Лаван отдал ему свою старшую дочь вместо Рахили, объяснив ему, что по обычаю младшая сестра не может выйти замуж раньше старшей. Он сказал Иакову, что когда закончится свадебная неделя, Иаков сможет взять в жёны и Рахиль, при условии что отработает за неё ещё семь лет. Иаков на это согласился". Вынужденное двоеженство согласно традиции не могло помешать во сне видеть ту, которую любишь.
Современницы Ахматовой попадали в сходные ситуации и, прочитав стихотворение, узнавали в младшей сестре себя. Они понимали, что до встречи с возлюбленным и родник их души "был камнем завален огромным". Метафора работает на всех уровнях, в том числе интимном. А "Лия незрячая" - отсутствие духовного зрения у соперницы. Все это и просто, и сложно...
Здесь пересекаются мотивы испытания, любви и преданности. Рахиль показана в момент невыполнения отцом своих обязательств, измены Иакова, подстроенной отцом. Прежде всего Рахиль - это сильный характер, воистину "ахматовский образ". Она знает, что даже в самых тяжелых жизненных обстоятельствах, когда все кажется безнадежным и беспросветным, нужно сохранять веру и надежду на лучшее, и тогда судьба вознаградит за терпение и стойкость (в конце мы видим через сон Иакова, что его сердце принадлежит Рахили. Ее голос прорывается сквозь его сон).
Стихотворение, как и другие библейские стихи Ахматовой, начинается с союза и: "И встретил Иаков в долине Рахиль" - перекличка с эпиграфом составляет своеобразную анафору, характерную для библейских текстов. Следовательно, в этой лирике заложены эпические основания, стихи эпичны. Сюжет драматичен, и по силе драматического накала мы распознаем здесь эпико-драматический род литературы.
И встретил Иаков в долине Рахиль,
Он ей поклонился, как странник бездомный.
Стада подымали горячую пыль,
Источник был камнем завален огромным.
Он камень своею рукой отвалил
И чистой водой овец напоил.
Но стало в груди его сердце грустить,
Болеть, как открытая рана,
И он согласился за деву служить
Семь лет пастухом у Лавана.
Рахиль! Для того, кто во власти твоей,
Семь лет — словно семь ослепительных дней.
Но много премудр сребролюбец Лаван,
И жалость ему незнакома.
Он думает: каждый простится обман
Во славу Лаванова дома.
И Лию незрячую твердой рукой
Приводит к Иакову в брачный покой.
Течет над пустыней высокая ночь,
Роняет прохладные росы,
И стонет Лаванова младшая дочь,
Терзая пушистые косы,
Сестру проклинает и Бога хулит,
И Ангелу Смерти явиться велит.
И снится Иакову сладостный час:
Прозрачный источник долины,
Веселые взоры Рахилиных глаз
И голос ее голубиный:
Иаков, не ты ли меня целовал
И черной голубкой своей называл?
(А.Ахматова)
Лотова жена. А.Ахматова
В то время, как все вокруг сметается революционным вихрем, когда вокруг "враги", "головотяпы" и "оппортунисты", Ахматова пишет "Лотову жену", ставшую соляным столпом от ужаса происходящего. Не оглядывайся - сохранишь себя для семьи и благих дел. Оглянешься туда, где пряла свою поэтическую пряжу и родила стихи - ужаснешься - и пропала. Это точка невозврата - и это автометафора. Нельзя не оглянуться, когда гибнет твой народ, пусть заслуживший все с ним происходящее. Если ты не оглянулся, не столп - ты не поэт. Впрочем, из энтропии был для нее и для древней Лотовой жены выход - история, ведь живое всегда возвращается в живое.

Кто женщину эту оплакивать будет?
Не меньшей ли мнится она из утрат?
Лишь сердце мое никогда не забудет
Отдавшую жизнь за единственный взгляд.