I'm available for business trips to other cities for projects lasting a month or longer.
Хронотоп
Художественное время и художественное пространство
- **Размышления**
Наш проект объясняет концепцию художественного времени и пространства в искусстве. Мы используем простой язык и наглядные примеры, чтобы помочь понять, как эти элементы работают в произведениях искусства.
Лотман и Татьяна - несостыковка во времени.
Почему Пушкин в 1824 году определил возраст Татьяны Лариной - 17 лет, а в романе - последняя воля автора - ей 13? Как это связано с выводом Лотмана о принципе противоречий в романе? Просто из сатиры нужно было сделать роман в стихах, от иронии, свойственной Байрону, отказаться. Одно дело, письмо Татьяны пишет 13-летняя несмышленая девочка и другое - 17-летняя. В последнем случае смешно, в первом - мило. Одно дело Онегин отказывает 17-летней, другое- 13-летней девочке. В последнем случае это действительно благородно.
А вот противоречие, замеченное самим Лотманом - Татьяна (русская душою) и "выражалася с трудом на языке своем родном" - тотально только для лингвистов. Исследователи с другим методом репрезентации знают, что настоящая русская душа страдать может на всех языках и во всех странах мира пребывая. Просто лингвисты связывают лексемы и грамматику с душой, а остальные не очень.
Почему Пушкин в 1824 году определил возраст Татьяны Лариной - 17 лет, а в романе - последняя воля автора - ей 13? Как это связано с выводом Лотмана о принципе противоречий в романе? Просто из сатиры нужно было сделать роман в стихах, от иронии, свойственной Байрону, отказаться. Одно дело, письмо Татьяны пишет 13-летняя несмышленая девочка и другое - 17-летняя. В последнем случае смешно, в первом - мило. Одно дело Онегин отказывает 17-летней, другое- 13-летней девочке. В последнем случае это действительно благородно.
А вот противоречие, замеченное самим Лотманом - Татьяна (русская душою) и "выражалася с трудом на языке своем родном" - тотально только для лингвистов. Исследователи с другим методом репрезентации знают, что настоящая русская душа страдать может на всех языках и во всех странах мира пребывая. Просто лингвисты связывают лексемы и грамматику с душой, а остальные не очень.
Квиз "Пространство и время"
Где время и пространство встречаются, происходят удивительные события и рождаются новые возможности
Рассмотрение перспективы и композиции для передачи глубины пространства в "Маленьких трагедиях" Пушкина
Анализ влияния постмодернистской компаративистики на восприятие времени и пространства в искусстве.
Демонстрация роли движения и света в монтажной композиции Пушкина и Грибоедова - что работает на создание ощущения времени в произведениях.
"Было ясно: Котик дурачилась. Кому, в самом деле, придет серьезно в голову назначать свидание ночью, далеко за городом, на кладбище, когда это легко можно устроить на улице, в городском саду? И к лицу ли ему, земскому доктору, умному, солидному человеку, вздыхать, получать записочки, таскаться по кладбищам, делать глупости, над которыми смеются теперь даже гимназисты? К чему поведет этот роман? Что скажут товарищи, когда узнают? Так думал Старцев, бродя в клубе около столов, а в половине одиннадцатого вдруг взял и поехал на кладбище. У него уже была своя пара лошадей и кучер Пантелеймон в бархатной жилетке. Светила луна. Было тихо, тепло, но тепло по-осеннему. В предместье, около боен, выли собаки. Старцев оставил лошадей на краю города, в одном из переулков, а сам пошел на кладбище пешком. "У всякого свои странности, -- думал он. -- Котик тоже странная и -- кто знает? -- быть может, она не шутит, придет", -- и он отдался этой слабой, пустой надежде, и она опьянила его". (А.П.Чехов. Ионыч)
Задание: проанализируйте абсурдность соединения пространства - кладбище - с образами времени в данном отрывке.
(Пространство в тексте представлено несколькими локациями: город, кладбище, переулок. Эти пространства противопоставляются друг другу: городское пространство с его обыденностью и рациональностью («улица», «городской сад») противопоставлено кладбищу как месту таинственному и непривычному для героя.
Время в тексте отражено через временные рамки («половина одиннадцатого», «ночью») и сезонные характеристики («по-осеннему тепло»). Временные элементы создают атмосферу и подчёркивают эмоциональное состояние героя, его внутренние противоречия и колебания.
Соединение пространства и времени в тексте проявляется в том, как герой перемещается между различными пространствами (город — кладбище) и как его переживания меняются в зависимости от времени суток и окружающей обстановки. Ночь и осенняя атмосфера усиливают ощущение таинственности и неопределённости, в то время как внутренние размышления героя отражают течение времени и изменение его восприятия ситуации).
Задание: проанализируйте абсурдность соединения пространства - кладбище - с образами времени в данном отрывке.
(Пространство в тексте представлено несколькими локациями: город, кладбище, переулок. Эти пространства противопоставляются друг другу: городское пространство с его обыденностью и рациональностью («улица», «городской сад») противопоставлено кладбищу как месту таинственному и непривычному для героя.
Время в тексте отражено через временные рамки («половина одиннадцатого», «ночью») и сезонные характеристики («по-осеннему тепло»). Временные элементы создают атмосферу и подчёркивают эмоциональное состояние героя, его внутренние противоречия и колебания.
Соединение пространства и времени в тексте проявляется в том, как герой перемещается между различными пространствами (город — кладбище) и как его переживания меняются в зависимости от времени суток и окружающей обстановки. Ночь и осенняя атмосфера усиливают ощущение таинственности и неопределённости, в то время как внутренние размышления героя отражают течение времени и изменение его восприятия ситуации).
Этот герой колесит по пространству и находит помещиков, застывших во времени
Прореха в пространстве и времени может оказаться ближе к истине и спасению, чем гламур Манилова
Примеры
Глубокое и всестороннее понимание времени и пространства в контексте искусства и его восприятия. Монтаж как прием.
Картина Времена года
Исследование смены сезонов через композицию и цветовую палитру.
Скульптура Путь
Передача движения и пространства через динамичные формы и линии.
Фотография Переплетение
Соединение разных моментов времени в одном кадре, создавая многослойный визуальный рассказ.
Графика Пространственные иллюзии
Использование перспективы и форм для создания ощущения глубины на плоскости.
Связь художественного времени с циферблатом и небесными светилами, а пространства с лошадью, дорогой и ямщиком. Птица-тройка - символ России. А вот "Красная Шапочка" - это два пути, ведущие к одному и тому же пространству, но приводящие к нему в разное время.
Многие символы пространства могут служить напоминанием о неизбежности времени, о его цикличности и бесконечности. Например, в сказочных замках часы часто символизируют течение времени и его ценность, а в усадьбах помещиков сломанные часы или те, маятник которых опутала паутина - верным сигналом остановки жизни хозяина топоса.
Многие символы пространства могут служить напоминанием о неизбежности времени, о его цикличности и бесконечности. Например, в сказочных замках часы часто символизируют течение времени и его ценность, а в усадьбах помещиков сломанные часы или те, маятник которых опутала паутина - верным сигналом остановки жизни хозяина топоса.
Мысли
Исключительное мастерство, проявляемое в высококлассной технике
- Развитие критического мышленияУрок стимулирует аналитическое мышление и помогает глубже понять художественные приёмы.
- Эмоциональное восприятиеИскусство влияет на эмоции и помогает лучше понять свои чувства через призму времени и пространства.
- Новый взгляд на искусствоУрок открывает новые горизонты в восприятии художественных произведений.
- Стимулирование размышленийВопросы урока побуждают к размышлениям о личном опыте времени и пространства, обогащая внутренний мир.
В какое время заехал Чичиков в трактир, судя по одежде слуг и его одежде?
"Чемодан внесли кучер Селифан, низенькой человек в тулупчике, и лакей Петрушка, малый лет тридцати, в просторном подержаном сюртуке, как видно с барского плеча, малый немного суровый на взгляд, с очень крупными губами и носом...
Господин скинул с себя картуз и размотал с шеи шерстяную, радужных цветов косынку, какую женатым приготовляет своими руками супруга, снабжая приличными наставлениями, как закутываться, а холостым, наверное не могу сказать, кто делает, бог их знает: я никогда не носил таких косынок. Размотавши косынку, господин велел подать себе обед".
(Гоголь. Мертвые души")
Господин скинул с себя картуз и размотал с шеи шерстяную, радужных цветов косынку, какую женатым приготовляет своими руками супруга, снабжая приличными наставлениями, как закутываться, а холостым, наверное не могу сказать, кто делает, бог их знает: я никогда не носил таких косынок. Размотавши косынку, господин велел подать себе обед".
(Гоголь. Мертвые души")
В какое время года Чичиков был у Коробочки?
"... но мысли его так были заняты своим предметом, что один только сильный удар грома заставил его очнуться и посмотреть вокруг себя: все небо было совершенно обложено тучами, и пыльная почтовая дорога опрыскалась каплями дождя. Наконец громовый удар раздался в другой раз громче и ближе, и дождь хлынул вдруг как из ведра. Сначала, принявши косое направление, хлестал он в одну сторону кузова кибитки, потом в другую, потом, изменивши образ нападения и сделавшись совершенно прямым, барабанил прямо в верх его кузова; брызги наконец стали долетать ему в лицо. Это заставило его задернуться кожаными занавеснами с двумя круглыми окошечками, определенными на рассматривание дорожных видов, и приказать Селифану ехать скорее.<...>
Он надел рубаху; платье, уже высушенное и вычищенное, лежало подле него. Одевшись, подошел он к зеркалу и чихнул опять так громко, что подошедший в это время к окну индейский петух, окно же было очень близко от земли, заболтал ему что-то вдруг и весьма скоро на своем странном языке, вероятно "желаю здравствовать", на что Чичиков сказал ему дурака. Подошедши к окну, он начал рассматривать бывшие перед ним виды: окно глядело едва ли не в курятник; по крайней мере, находившийся перед ним узенький дворик весь был наполнен птицами и всякой домашней тварью. Индейкам и курам не было числа; промеж них расхаживал петух мерным шагом, потряхивая гребнем и поворачивая голову набок, как будто к чему-то прислушиваясь; свинья с семейством очутилась тут же; тут же, разгребая кучу сора, съела она мимоходом цыпленка и, не замечая этого, продолжала уписывать арбузные корки своим порядком. Этот небольшой дворик, или курятник, переграждал дощатый забор, за которым тянулись просторные огороды с капустой, луком, картофелем, свеклой и прочим хозяйственным овощем".
Он надел рубаху; платье, уже высушенное и вычищенное, лежало подле него. Одевшись, подошел он к зеркалу и чихнул опять так громко, что подошедший в это время к окну индейский петух, окно же было очень близко от земли, заболтал ему что-то вдруг и весьма скоро на своем странном языке, вероятно "желаю здравствовать", на что Чичиков сказал ему дурака. Подошедши к окну, он начал рассматривать бывшие перед ним виды: окно глядело едва ли не в курятник; по крайней мере, находившийся перед ним узенький дворик весь был наполнен птицами и всякой домашней тварью. Индейкам и курам не было числа; промеж них расхаживал петух мерным шагом, потряхивая гребнем и поворачивая голову набок, как будто к чему-то прислушиваясь; свинья с семейством очутилась тут же; тут же, разгребая кучу сора, съела она мимоходом цыпленка и, не замечая этого, продолжала уписывать арбузные корки своим порядком. Этот небольшой дворик, или курятник, переграждал дощатый забор, за которым тянулись просторные огороды с капустой, луком, картофелем, свеклой и прочим хозяйственным овощем".
Что здесь происходит с временем и пространством, только ли потому не заметили Чичикова, что были заняты своими мыслями?
"Все мысли их были сосредоточены в это время в самих себе: они думали, каков-то будет новый генерал-губернатор, как возьмется за дело и как примет их. За чиновниками, шедшими пешком, следовали кареты, из которых выглядывали дамы в траурных чепцах. По движениям губ и рук их видно было, что они были заняты живым разговором; может быть, они тоже говорили о приезде нового генерал-губернатора и делали предположения насчет балов, какие он даст, и хлопотали о вечных своих фестончиках и нашивочках. Наконец за каретами следовало несколько пустых дрожек, вытянувшихся гуськом, наконец и ничего уже не осталось, и герой наш мог ехать. Открывши кожаные занавески, он вздохнул, произнесши от души: "Вот, прокурор! жил, жил, а потом и умер! И вот напечатают в газетах, что скончался, к прискорбию подчиненных и всего человечества, почтенный гражданин, редкий отец, примерный супруг, и много напишут всякой всячины; прибавят, пожалуй, что был сопровождаем плачем вдов и сирот; а ведь если разобрать хорошенько дело, так, на поверку, у тебя всего только и было, что густые брови". Тут он приказал Селифану ехать поскорее и между тем подумал про себя: "Это, однако ж, хорошо, что встретились похороны; говорят, значит счастие, если встретишь покойника". (Гоголь. Мертвые души)
В каких пространствах одновременно пребывают три персонажа в данной балладе? Что такое романтический хронотоп, как он устроен?
Кто скачет, кто мчится под хладною мглой?
Ездок запоздалый, с ним сын молодой.
К отцу, весь издрогнув, малютка приник;
Обняв, его держит и греет старик.
«Дитя, что ко мне ты так робко прильнул?» —
«Родимый, лесной царь в глаза мне сверкнул:
Он в темной короне, с густой бородой». —
«О нет, то белеет туман над водой».
«Дитя, оглянися; младенец, ко мне;
Веселого много в моей стороне:
Цветы бирюзовы, жемчужны струи;
Из золота слиты чертоги мои».
«Родимый, лесной царь со мной говорит:
Он золото, перлы и радость сулит». —
«О нет, мой младенец, ослышался ты:
То ветер, проснувшись, колыхнул листы».
«Ко мне, мой младенец; в дуброве моей
Узнаешь прекрасных моих дочерей:
При месяце будут играть и летать,
Играя, летая, тебя усыплять».
«Родимый, лесной царь созвал дочерей:
Мне, вижу, кивают из темных ветвей». —
«О нет, все спокойно в ночной глубине:
То ветлы седые стоят в стороне».
«Дитя, я пленился твоей красотой:
Неволей иль волей, а будешь ты мой». —
«Родимый, лесной царь нас хочет догнать;
Уж вот он: мне душно, мне тяжко дышать».
Ездок оробелый не скачет, летит;
Младенец тоскует, младенец кричит;
Ездок подгоняет, ездок доскакал…
В руках его мертвый младенец лежал.
Жуковский. Лесной царь.
Ездок запоздалый, с ним сын молодой.
К отцу, весь издрогнув, малютка приник;
Обняв, его держит и греет старик.
«Дитя, что ко мне ты так робко прильнул?» —
«Родимый, лесной царь в глаза мне сверкнул:
Он в темной короне, с густой бородой». —
«О нет, то белеет туман над водой».
«Дитя, оглянися; младенец, ко мне;
Веселого много в моей стороне:
Цветы бирюзовы, жемчужны струи;
Из золота слиты чертоги мои».
«Родимый, лесной царь со мной говорит:
Он золото, перлы и радость сулит». —
«О нет, мой младенец, ослышался ты:
То ветер, проснувшись, колыхнул листы».
«Ко мне, мой младенец; в дуброве моей
Узнаешь прекрасных моих дочерей:
При месяце будут играть и летать,
Играя, летая, тебя усыплять».
«Родимый, лесной царь созвал дочерей:
Мне, вижу, кивают из темных ветвей». —
«О нет, все спокойно в ночной глубине:
То ветлы седые стоят в стороне».
«Дитя, я пленился твоей красотой:
Неволей иль волей, а будешь ты мой». —
«Родимый, лесной царь нас хочет догнать;
Уж вот он: мне душно, мне тяжко дышать».
Ездок оробелый не скачет, летит;
Младенец тоскует, младенец кричит;
Ездок подгоняет, ездок доскакал…
В руках его мертвый младенец лежал.
Жуковский. Лесной царь.
Структура пространства в стихотворении О. Демидова
В стихотворении Олега Демидова «Травы пели им про Бога‑любовь…» с удивительной, словно заданной, точностью воплощается ключевая идея Ю. М. Лотмана: структура художественного пространства текста превращается в модель вселенной, а внутренняя синтагматика — в особый язык пространственного моделирования. Время при этом не остаётся пассивным фоном: оно выступает «четвёртой координатой», которая скрепляет разнородные пласты бытия, придавая тексту объём и глубину. Попробуем проследить, как эта теоретическая конструкция оживает в поэтической ткани произведения – слепке утра с натуры.
Всецело в духе неизжитой традиции просыпаться спохмела и тут же браться за перо, автор применяет пространственную организацию нетвердого мира, в котором «скачет имя и шатает звук». Лотман настаивал на том, что художественное пространство формирует вертикальную ось, на которой выстраиваются фундаментальные оппозиции: «верх–низ», «земное–небесное», «смертное–бессмертное». В стихотворении Демидова такая иерархия проступает отчётливо, словно слои геологического разреза, начиная с первой, еще телесной вертикали – лицо-ноги. Лицо и кеды/кроссы – это результат визуального наблюдения за собой:
По утру оскоблю небритое лицо,
демисезонные надену кеды/кроссы…
Здесь нет пафоса или возвышенности: перед нами человек в привычной среде, среди знакомых вещей. Локации — лавка, балкон — задают жёсткие границы, подчёркивая материальность этого мира, словно бы обнаруженную поэтом только что, во всяком случае как пригодную для поэзии. Это «театр повседневного», движение кажется разновидностью неподвижности, а время течёт по расписанию будильника. Именно отсюда, из этой точки отсчёта, начинается восхождение к иным измерениям. Над бытовым уровнем простирается пространство другой, зимней- незимней природы — сфера циклического времени, (все декабри одинаковы) не подвластная воле человека. Герой размышляет, восходя в мечтательный по-бродски (с его излюбленными приемами несовпадениями синтаксиса и строфики) кураж:
на лавке посидеть…
но было бы полезно на балконе встретить
закат или рассвет (как Бог управит, впрочем)…
Солнце, сезоны, суточные ритмы создают ощущение вечного возвращения к скудности. Это пространство не принадлежит герою — оно существует по своим законам, формируя горизонтальную ось мироздания. Время теряет линейность, превращаясь в круг событий — повторение архетипического образца бытования множества других поэтов. Природная цикличность становится мостом между земным и вечным.
Ещё выше располагается творческое пространство — мир, в котором реальность преломляется в слово. Лирический герой говорит о «лирической поступи к стихам», у него равенство земного и небесного в наречии «заподлицо»: «ангелы стоят заподлицо со строчками шальными», словно ангелы и недостойны строчек. Это день творения, автономная пробуждающаяся вселенная, в которой «скачет имя и шатает звук».
Огонь, вода, медные трубы: последние взаимозависимы.
лишь трубы протрубят — узнаю с первых двух
глотков, что день преподнесёт…
Пространство текста здесь обретает самостоятельную реальность: строки, звуки, имена образуют собственную топографию. Синтагматика текста — порядок и связь элементов — становится языком пространственного моделирования, соединяя разнородные сферы.
Наконец, на вершине иерархии находится сакральное пространство, введённое через молитву-обращение к Богу, который сначала Всесильный с заглавной, затем просто милый с прописной:
дай сил, Всесильный!
в которых нам нельзя не верить, милый Отче!
Это измерение выходит за рамки бытовых координат: здесь действуют законы веры, а не причинно‑следственных связей. Вертикаль от бытового к сакральному выстраивает классическую лотмановскую оппозицию вертикали «земное–небесное», превращая текст в модель мироздания. Важно, что сакральное не противопоставлено творческому — напротив, они взаимопроникают: ангелы «стоят заподлицо» со строчками, а молитва звучит как часть поэтического акта.
Теперь обратимся ко времени — той самой «четвёртой координате», которая, по Лотману, оживляет пространственную конструкцию. В стихотворении время не линейно: оно многослойно и выполняет разные функции, связывая все уровни в единый хронотоп. Настоящее время («оскоблю», «надену», «стоят») фиксирует сиюминутность, создавая эффект присутствия. Читатель не наблюдает со стороны — он оказывается внутри момента, ощущая шероховатость полотенца, запах утреннего воздуха, скрип кед по асфальту. Это время бытового пространства, но оно уже несёт в себе потенциал перехода: герой готовится к своей «лирической поступи», разумеется, надвьюжной, нет той травы, что в эпиграфе, нет и выбора.
Будущее время («протрубят», «преподнесёт») задаёт вектор движения, однако не как предсказуемую последовательность событий, а как откровение. Герой «узнает» смысл дня через звук труб — метафора, отсылающая к апокалиптическим образам и одновременно к поэтическому вдохновению, а то переворачивает время так, что оно перестаёт быть хронологией и становится пророчеством.
Цикличность природных явлений (закат/рассвет, декабрь) вводит вневременной ритм, где каждое событие повторяет вечный образец. Декабрь, названный «жмотом», не просто месяц календаря — он персонифицирован, включён в диалог с героем, что усиливает ощущение живой, одушевлённой природы.
И наконец, вневременное («как Бог управит», «нельзя не верить») выводит повествование за рамки небесной хронологии скрижали. Молитва и вера существуют в модусе всегда‑бытия: прошлое, настоящее и будущее слиты воедино. Так время становится связующей тканью, которая пронизывает все уровни пространства, превращая их в единый хронотоп.
Особого внимания заслуживает синтагматика текста — тот самый «язык пространственного моделирования», о котором говорил Лотман. Ключевой смысловой узел сосредоточен в строках:
под чтенье старых/новых шагинских столбцов —
бедовых ангелов, творителей‑творцов,
в которых нам нельзя не верить, милый Отче!
В соединении Шагина с образом Отче сходятся все пласты:
Культурный слой: отсылка к митькам, Шагину вводит диалог с традицией. «Столбцы» (поэтические тексты) становятся мостом между эпохами, расширяя пространство текста до масштабов литературной вселенной. Это включение чужого голоса в собственный хор, созданный из аллюзий цепи утренних нетрезвых пробуждений главного митька: «Мы проснулись с тобой после праздничка,// Оттянулись вчера в полный рост». Без Шагина ничто не дополняет картину еще несказанного.
Сакрализация творчества: Шагин уподобляется «бедовому ангелу» — образ истории земного пути того, кто по сути своей небесен. Эпитет «бедовый» несёт оттенок озорства, непокорности – перед взором поэта не канонический посланник неба, а творец‑посредник, показавший еще один путь быть причастным к божественному акту творения.
Иерархия смыслов: сочетание «бедовых ангелов, творителей‑творцов» выстраивает лестницу от конкретного поэта — к архетипу художника — к метафизическому образу именно бедового ангела с его эстетическим принципом народно-вульгарного способа говорить о сакральном. Это движение вверх по вертикальной оси обрисовывает Шагина как небесное существо, лишённое канонической торжественности. Реминисцирование Демидова вводит нас в тот же, митьковый микрокосм, его пространство организовано как система вложенных сфер (бытовое → природное → творческое → сакральное), каждая из которых проницаема для других; время выступает «четвёртой координатой», объединяющей пласты в единый хронотоп, и там линейное, циклическое и вневременное сосуществуют; синтагматика (порядок слов, повторы, контрасты, переходы) превращает текст в модель вселенной общего с Шагиным мира.
В финале некий космос в миниатюре. Бытовые детали не противоречат сакральному, а линейное время не отменяет вечности. Напротив, всё взаимосвязано: утренний ритуал ведёт к поэтическому озарению, природная цикличность рифмуется с божественным замыслом, а вспоминаемый голос Шагина звучит как ангельский хор, увидевший узнаваемое – так видел главный митек, так реализуется лотмановская идея художественного мира как формальной системы, в коей пространство и время создают целостную картину бытия — одновременно земную и небесную, конкретную и всеобъемлющую.
***
По утру оскоблю небритое лицо,
демисезонные надену кеды/кроссы —
так начинается лирическая поступь
к стихам, где ангелы стоят заподлицо,
стоят заподлицо со строчками шальными,
в которых скачет имя и шатает звук;
лишь трубы протрубят — узнаю с первых двух
глотков, что день преподнесёт… дай сил, Всесильный!
Декабрь — жмот! — ни снега не даёт, ни песен
и прибедняется на солнечные ванны.
На лавке посидеть — свои не строю планы,
но было бы полезно на балконе встретить
закат или рассвет (как Бог управит, впрочем),
под чтенье старых/новых шагинских столбцов —
бедовых ангелов, творителей-творцов,
в которых нам нельзя не верить, милый Отче!
14 декабря 2025 года
ОЛЕГ ДЕМИДОВ
В стихотворении Олега Демидова «Травы пели им про Бога‑любовь…» с удивительной, словно заданной, точностью воплощается ключевая идея Ю. М. Лотмана: структура художественного пространства текста превращается в модель вселенной, а внутренняя синтагматика — в особый язык пространственного моделирования. Время при этом не остаётся пассивным фоном: оно выступает «четвёртой координатой», которая скрепляет разнородные пласты бытия, придавая тексту объём и глубину. Попробуем проследить, как эта теоретическая конструкция оживает в поэтической ткани произведения – слепке утра с натуры.
Всецело в духе неизжитой традиции просыпаться спохмела и тут же браться за перо, автор применяет пространственную организацию нетвердого мира, в котором «скачет имя и шатает звук». Лотман настаивал на том, что художественное пространство формирует вертикальную ось, на которой выстраиваются фундаментальные оппозиции: «верх–низ», «земное–небесное», «смертное–бессмертное». В стихотворении Демидова такая иерархия проступает отчётливо, словно слои геологического разреза, начиная с первой, еще телесной вертикали – лицо-ноги. Лицо и кеды/кроссы – это результат визуального наблюдения за собой:
По утру оскоблю небритое лицо,
демисезонные надену кеды/кроссы…
Здесь нет пафоса или возвышенности: перед нами человек в привычной среде, среди знакомых вещей. Локации — лавка, балкон — задают жёсткие границы, подчёркивая материальность этого мира, словно бы обнаруженную поэтом только что, во всяком случае как пригодную для поэзии. Это «театр повседневного», движение кажется разновидностью неподвижности, а время течёт по расписанию будильника. Именно отсюда, из этой точки отсчёта, начинается восхождение к иным измерениям. Над бытовым уровнем простирается пространство другой, зимней- незимней природы — сфера циклического времени, (все декабри одинаковы) не подвластная воле человека. Герой размышляет, восходя в мечтательный по-бродски (с его излюбленными приемами несовпадениями синтаксиса и строфики) кураж:
на лавке посидеть…
но было бы полезно на балконе встретить
закат или рассвет (как Бог управит, впрочем)…
Солнце, сезоны, суточные ритмы создают ощущение вечного возвращения к скудности. Это пространство не принадлежит герою — оно существует по своим законам, формируя горизонтальную ось мироздания. Время теряет линейность, превращаясь в круг событий — повторение архетипического образца бытования множества других поэтов. Природная цикличность становится мостом между земным и вечным.
Ещё выше располагается творческое пространство — мир, в котором реальность преломляется в слово. Лирический герой говорит о «лирической поступи к стихам», у него равенство земного и небесного в наречии «заподлицо»: «ангелы стоят заподлицо со строчками шальными», словно ангелы и недостойны строчек. Это день творения, автономная пробуждающаяся вселенная, в которой «скачет имя и шатает звук».
Огонь, вода, медные трубы: последние взаимозависимы.
лишь трубы протрубят — узнаю с первых двух
глотков, что день преподнесёт…
Пространство текста здесь обретает самостоятельную реальность: строки, звуки, имена образуют собственную топографию. Синтагматика текста — порядок и связь элементов — становится языком пространственного моделирования, соединяя разнородные сферы.
Наконец, на вершине иерархии находится сакральное пространство, введённое через молитву-обращение к Богу, который сначала Всесильный с заглавной, затем просто милый с прописной:
дай сил, Всесильный!
в которых нам нельзя не верить, милый Отче!
Это измерение выходит за рамки бытовых координат: здесь действуют законы веры, а не причинно‑следственных связей. Вертикаль от бытового к сакральному выстраивает классическую лотмановскую оппозицию вертикали «земное–небесное», превращая текст в модель мироздания. Важно, что сакральное не противопоставлено творческому — напротив, они взаимопроникают: ангелы «стоят заподлицо» со строчками, а молитва звучит как часть поэтического акта.
Теперь обратимся ко времени — той самой «четвёртой координате», которая, по Лотману, оживляет пространственную конструкцию. В стихотворении время не линейно: оно многослойно и выполняет разные функции, связывая все уровни в единый хронотоп. Настоящее время («оскоблю», «надену», «стоят») фиксирует сиюминутность, создавая эффект присутствия. Читатель не наблюдает со стороны — он оказывается внутри момента, ощущая шероховатость полотенца, запах утреннего воздуха, скрип кед по асфальту. Это время бытового пространства, но оно уже несёт в себе потенциал перехода: герой готовится к своей «лирической поступи», разумеется, надвьюжной, нет той травы, что в эпиграфе, нет и выбора.
Будущее время («протрубят», «преподнесёт») задаёт вектор движения, однако не как предсказуемую последовательность событий, а как откровение. Герой «узнает» смысл дня через звук труб — метафора, отсылающая к апокалиптическим образам и одновременно к поэтическому вдохновению, а то переворачивает время так, что оно перестаёт быть хронологией и становится пророчеством.
Цикличность природных явлений (закат/рассвет, декабрь) вводит вневременной ритм, где каждое событие повторяет вечный образец. Декабрь, названный «жмотом», не просто месяц календаря — он персонифицирован, включён в диалог с героем, что усиливает ощущение живой, одушевлённой природы.
И наконец, вневременное («как Бог управит», «нельзя не верить») выводит повествование за рамки небесной хронологии скрижали. Молитва и вера существуют в модусе всегда‑бытия: прошлое, настоящее и будущее слиты воедино. Так время становится связующей тканью, которая пронизывает все уровни пространства, превращая их в единый хронотоп.
Особого внимания заслуживает синтагматика текста — тот самый «язык пространственного моделирования», о котором говорил Лотман. Ключевой смысловой узел сосредоточен в строках:
под чтенье старых/новых шагинских столбцов —
бедовых ангелов, творителей‑творцов,
в которых нам нельзя не верить, милый Отче!
В соединении Шагина с образом Отче сходятся все пласты:
Культурный слой: отсылка к митькам, Шагину вводит диалог с традицией. «Столбцы» (поэтические тексты) становятся мостом между эпохами, расширяя пространство текста до масштабов литературной вселенной. Это включение чужого голоса в собственный хор, созданный из аллюзий цепи утренних нетрезвых пробуждений главного митька: «Мы проснулись с тобой после праздничка,// Оттянулись вчера в полный рост». Без Шагина ничто не дополняет картину еще несказанного.
Сакрализация творчества: Шагин уподобляется «бедовому ангелу» — образ истории земного пути того, кто по сути своей небесен. Эпитет «бедовый» несёт оттенок озорства, непокорности – перед взором поэта не канонический посланник неба, а творец‑посредник, показавший еще один путь быть причастным к божественному акту творения.
Иерархия смыслов: сочетание «бедовых ангелов, творителей‑творцов» выстраивает лестницу от конкретного поэта — к архетипу художника — к метафизическому образу именно бедового ангела с его эстетическим принципом народно-вульгарного способа говорить о сакральном. Это движение вверх по вертикальной оси обрисовывает Шагина как небесное существо, лишённое канонической торжественности. Реминисцирование Демидова вводит нас в тот же, митьковый микрокосм, его пространство организовано как система вложенных сфер (бытовое → природное → творческое → сакральное), каждая из которых проницаема для других; время выступает «четвёртой координатой», объединяющей пласты в единый хронотоп, и там линейное, циклическое и вневременное сосуществуют; синтагматика (порядок слов, повторы, контрасты, переходы) превращает текст в модель вселенной общего с Шагиным мира.
В финале некий космос в миниатюре. Бытовые детали не противоречат сакральному, а линейное время не отменяет вечности. Напротив, всё взаимосвязано: утренний ритуал ведёт к поэтическому озарению, природная цикличность рифмуется с божественным замыслом, а вспоминаемый голос Шагина звучит как ангельский хор, увидевший узнаваемое – так видел главный митек, так реализуется лотмановская идея художественного мира как формальной системы, в коей пространство и время создают целостную картину бытия — одновременно земную и небесную, конкретную и всеобъемлющую.
«Травы пели им про Бога-любовь…»
(И. Кнабенгоф)
***
По утру оскоблю небритое лицо,
демисезонные надену кеды/кроссы —
так начинается лирическая поступь
к стихам, где ангелы стоят заподлицо,
стоят заподлицо со строчками шальными,
в которых скачет имя и шатает звук;
лишь трубы протрубят — узнаю с первых двух
глотков, что день преподнесёт… дай сил, Всесильный!
Декабрь — жмот! — ни снега не даёт, ни песен
и прибедняется на солнечные ванны.
На лавке посидеть — свои не строю планы,
но было бы полезно на балконе встретить
закат или рассвет (как Бог управит, впрочем),
под чтенье старых/новых шагинских столбцов —
бедовых ангелов, творителей-творцов,
в которых нам нельзя не верить, милый Отче!
14 декабря 2025 года
ОЛЕГ ДЕМИДОВ
