Что такое фронда в литературных произведениях?

Ода Пушкина, заявленная как попытка поразить порок на тронах - фронда не только в отношении всех тиранов, но и в отношения того беззакония, которое может творить сам народ во времена кровавых бунтов - все, что не подчиняется закону, осуждается. Государство по Пушкину - это законность. Все, что противостоит ему, в том числе поизвол царей - осуждается. Если многие цари думают, что им от природы дано право властвовать, то ошибаются, "дает закон, а не природа". И потому попирать законность - это рубить сук, на котором сидишь, приносить вред государству, которым правишь. Как бы Пушкин не отпирался во время беседы с царем, что "самовластительный злодей" не нынешний и не прошлый царь, никто этому не поверил, тем более, что оно оказалось пророческим: "погибель" и "смерть детей" свершилась в октябре 1917 года.

Беги, сокройся от очей,
Цитеры слабая царица!
Где ты, где ты, гроза царей,
Свободы гордая певица?
Приди, сорви с меня венок,
Разбей изнеженную лиру...
Хочу воспеть Свободу миру,
На тронах поразить порок.

Открой мне благородный след
Того возвышенного Галла,
Кому сама средь славных бед
Ты гимны смелые внушала.
Питомцы ветреной Судьбы,
Тираны мира! трепещите!
А вы, мужайтесь и внемлите,
Восстаньте, падшие рабы!

Увы! куда ни брошу взор —
Везде бичи, везде железы,
Законов гибельный позор,
Неволи немощные слезы;
Везде неправедная Власть
В сгущенной мгле предрассуждений
Воссела — Рабства грозный Гений
И Славы роковая страсть.

Лишь там над царскою главой
Народов не легло страданье,
Где крепко с Вольностью святой
Законов мощных сочетанье;
Где всем простерт их твердый щит,
Где сжатый верными руками
Граждан над равными главами
Их меч без выбора скользит

И преступленье свысока
Сражает праведным размахом;
Где не подкупна их рука
Ни алчной скупостью, ни страхом.
Владыки! вам венец и трон
Дает Закон — а не природа;
Стоите выше вы народа,
Но вечный выше вас Закон.

И горе, горе племенам,
Где дремлет он неосторожно,
Где иль народу, иль царям
Законом властвовать возможно!
Тебя в свидетели зову,
О мученик ошибок славных,
За предков в шуме бурь недавных
Сложивший царскую главу.

Восходит к смерти Людовик
В виду безмолвного потомства,
Главой развенчанной приник
К кровавой плахе Вероломства.
Молчит Закон — народ молчит,
Падет преступная секира...
И се — злодейская порфира
На галлах скованных лежит.

Самовластительный злодей!
Тебя, твой трон я ненавижу,
Твою погибель, смерть детей
С жестокой радостию вижу.
Читают на твоем челе
Печать проклятия народы,
Ты ужас мира, стыд природы,
Упрек ты Богу на земле.

Когда на мрачную Неву
Звезда полуночи сверкает
И беззаботную главу
Спокойный сон отягощает,
Глядит задумчивый певец
На грозно спящий средь тумана
Пустынный памятник тирана,
Забвенью брошенный дворец—

И слышит Клии страшный глас
За сими страшными стенами,
Калигулы последний час
Он видит живо пред очами,
Он видит — в лентах и звездах,
Вином и злобой упоенны,
Идут убийцы потаенны,
На лицах дерзость, в сердце страх.

Молчит неверный часовой,
Опущен молча мост подъемный,
Врата отверсты в тьме ночной
Рукой предательства наемной...
О стыд! о ужас наших дней!
Как звери, вторглись янычары!..
Падут бесславные удары...
Погиб увенчанный злодей.

И днесь учитесь, о цари:
Ни наказанья, ни награды,
Ни кров темниц, ни алтари
Не верные для вас ограды.
Склонитесь первые главой
Под сень надежную Закона,
И станут вечной стражей трона
Народов вольность и покой.
(А.С.Пушкин. Вольность)

У нас тёмно-русые волосы,
Искры в глаза заронены,
Зачем говорить вполголоса,
Мы у себя на Родине.
Нам ли в раздольных вотчинах
По закоулкам прятаться,
И с правотой отточенной
От наговоров пятиться.
Жили всегда в открытую,
Чтили отцов обычаи,
Это каким открытием
Святость их обезличили?
Страх вселили, метания
В наши сердца холодные,
Или выжить желание
Выжало злость природную?
Пусть слово тяжёлым колосом
Взрастёт, на миру уронено.
Зачем говорить вполголоса –
Мы у себя на Родине.
Василий Ситников

Стихотворение написано в неопределенно-личной семантике: есть мы, а есть некие они, субъект неважен. Системность давления этих «они» очевидна - и мораль басни прозрачна. «Они» - обобщённый носитель нормы приглушённости. Их главная черта — требование «говорить вполголоса», то есть следовать коду сдержанности, умолчания, внешней благопристойности. Поскольку субъект «они» не назван и не детализирован, он превращается в символ системы, с которой можно не бороться, которую можно не замечать, но она заглушает твой голос.
Ключевой манифест поэта звучит рефреном: «Зачем говорить вполголоса — / Мы у себя на Родине».  В этот кольцевом рефрене-вопрошании -  «Зачем говорить вполголоса»  (заметим, без вопросительного знака) отчётливо прослеживается полемика с установкой на сдержанность и приглушённость высказывания — той самой, что в советскую эпоху нередко оформлялась как норма благоразумия («говорить громко не нужно», «политика…», «как бы чего не вышло»), а в художественной сфере нашла отражение, например, в исполненной лирической интонацией песне из телефильма Марка Захарова «Обыкновенное чудо»: «Давайте негромко, давайте вполголоса…». Придворные в пьесе — метафора конформистского общества, песня не зовет за пределы их осторожного бытия. Вспоминается первая фраза романа Владимира Набокова «Приглашение на казнь» - «Сообразно с законом, Цинциннату Ц. объявили смертный приговор шепотом». Шепот – форма умеренной лжи, а индивидуальность карается законом. Как и в «Обыкновенном чуде», здесь власть демонстрирует двойственность: внешняя благожелательность (миловидный король, шепот, улыбки, подглядывания и подслушивания) скрывает внутреннюю жестокость и безразличие к личности.
Ситников противопоставляет этой эстетике тихий речи эстетику громкого, ответственного слова, сознательно или бессознательно опираясь на маяковскую традицию говорить «во весь голос». Эта формула утверждает и стилистический выбор против вологодской тихой лирики, право на полную, несдержанную речь: на своей земле человек — не гость и не проситель, он хозяин, и потому вправе высказываться прямо, без полутонов и намёков.
Чтобы обосновать это право, Ситников выстраивает систему исторических и генетических аргументов. Он апеллирует к природной, кровной связи с землёй и предками: «У нас тёмно‑русые волосы, / Искры в глаза заронены». Речь поэта, таким образом, не произвольна — она укоренена в традиции, в исторической памяти рода. Далее поэт подчёркивает: «Жили всегда в открытую, / Чтили отцов обычаи». Каприз и не эпатаж? Обида в том, что вологодскому поэту приходится отклоняться от  следования унаследованной от предков нормы прямоты и честности, говорить полунамеками. Самовитое слово у Ситникова — не лёгкий звук,  тяжелый труд, душевный груз: «Пусть слово тяжёлым колосом / Взрастёт, на миру уронено». Образ «тяжёлого колоса» соединяет несколько смыслов: созрело, поэт готов сказать – не мальчик, но муж, слово требует усилий (перекличка с маяковским «изводишь единого слова ради тысячи тонн словесной руды»); оно ценно, как хлеб; оно публично — «на миру», то есть предъявлено сообществу, оно не спрятано в камерной интимности – и оно у Ситникова всегда поет. Все смыслы переплетаются один с другим – и это тоже колос.
В этом контексте особенно значимо противопоставление бессознательного страха и взрослой, созревшей правды, пора сеять, библейским выйти на просторы неравнодушного читателя.  Поэт обнажает механизм, заставляющий людей говорить «вполголоса»: «Страх вселили, метания / В наши сердца холодные…». Страх выступает внешним регулятором поведения, а метания — внутренней неуверенностью, порождённой этим страхом. На их фоне «тяжёлый колос» слова становится актом сопротивления: слово неспрятанным вырастает, заявляет о себе, отсекает плевел.
Здесь уместно вспомнить, что тема голоса и его онтологического статуса имеет глубокие философские корни. Первым учёным, который систематически обратился к природе звука и специфике человеческого голоса, был Аристотель. В трактате «О душе», в главе «О характеристике звука и голоса», он писал: «Что же касается голоса, то это звук, издаваемый одушевлённым существом: ведь ни один неодушевлённый предмет не обладает голосом, а говорят об их голосе только по уподоблению, например, что свирель, лира и другие неодушевлённые предметы обладают протяжённостью, напевностью и выразительностью». Аристотель тем самым проводит чёткую границу: голос — признак одушевлённости, он не сводится к акустической волне, он несёт в себе выражение живого начала. У Ситникова эта семантика голоса усиливается: его «громкий голос» — политически-акустическое явление, выражение одушевлённой правды, нравственно выверенного слова («с правотой отточенной»). В отличие от «неодушевлённых» штампов и клише, которые лишь «по уподоблению» называют голосом, речь поэта — подлинный голос живого, живорожденного, имеющего право говорить прямо.

Федор Тютчев
Ужасный сон отяготел над нами…
Ужасный сон отяготел над нами,
Ужасный, безобразный сон:
В крови до пят, мы бьемся с мертвецами,
Воскресшими для новых похорон.
Осьмой уж месяц длятся эти битвы,
Геройский пыл, предательство и ложь,
Притон разбойничий в дому молитвы,
В одной руке распятие и нож.
И целый мир, как опьяненный ложью,
Все виды зла, все ухищренья зла!..
Нет, никогда так дерзко правду Божью
Людская кривда к бою не звала!..
И этот клич сочувствия слепого,
Всемирный клич к неистовой борьбе,
Разврат умов и искаженье слова —
Все поднялось и все грозит тебе,
О край родной! — такого ополченья
Мир не видал с первоначальных дней…
Велико, знать, о Русь, твое значенье!
Мужайся, стой, крепись и одолей!
1863 г.

В Киеве далеком, на горах, Смутный сон приснился Святославу, И объял его великий страх, И собрал бояр он по уставу. — С вечера до нынешнего дня, — Молвил князь, поникнув головою, — На кровати тисовой меня Покрывали черной пеленою. Черпали мне синее вино, Горькое отравленное зелье, Сыпали жемчуг на полотно Из колчанов вражьего изделья. Златоверхий терем мой стоял Без конька и, предвещая горе, Серый ворон в Плесенске кричал И летел, шумя, на сине-море.