Портрет автора и героя

Зеркало, которое то кривится в усмешке, когда его спрашивают «Я ль на свете всех милее», то вдруг ловит отблеск души...
Портреты героев с дотошностью и иронией дает Чосер в «Кентерберийских рассказах» - они напоминают полотна фламандских мастеров. Как внешность связана с характером? – Ламброзо с психодиагностикой не появился на пустом месте, литература дала уже образцы психологического портрета. Психологизм появляется тогда, когда есть особенности, личность – далеко не совершенная. Как все эти его монахи и монахини- портреты скорее сатирические.  Но пейзаж – весна и путь – от таверны к храму – дает надежду на возрождение. Чосер изображал конец безликой религиозности, тщательно выписывая психологические портреты паломников, у Ницше, о котором была речь днем ранее - конец деиндивидуализации, которая в дальнейшем тщетно пыталась уцепиться за дискурс Маяковского "единица вздор, единица ноль", тем величественнее его памятник на площади. Тем больнее за всех, кто поверил, что лицо коллектива, в котором ты ноль, важнее твоего собственного лица.
Есть, конечно, портреты парадные – ими Гоголь увешал стены Собакевича, который за советом обращается к портретам Багратиона и Колокотрони, интересно, что в его мрачной безоконной пещере видны лишь их дородные тела.
Есть портрет романтический – его не взял в арсенал Гоголь, потому что слишком просто, банально: «там просто бросай краски со всей руки на полотно, черные палящие глаза, нависшие брови, перерезанный морщиною лоб, перекинутый через плечо черный или алый, как огонь, плащ, -- и портрет готов». Потому лица героев Гоголя – одни редькой вверх, другие редькой вниз – не особо романтичны.
Усталость быть собой дает особую форму портрета. Печорин дан как  уставший от лицемерия общества — и эта усталость отражается в его психологическом портрете. Проезжающий офицер показывает его уставшего после визита к бургомистру – очевидно он все-таки дипломат. И леность, расслабленность позы «как у тридцатилетней кокетки» вообще ему не свойственна. Офицер не может быть таким, каким он тут позирует. Такова суть портрета – он вырывает нас из действительности.
 У Бунина тоже есть герои, измотанные ролями. Танцующая пара в «Господине из Сан‑Франциско» — вечные артисты на палубе корабля: улыбки приклеены, движения отточены, но за этим — пустота и усталость. Они устали играть веселье.
А сам Бунин? На снимках — сухопарый, с усами, будто сошедший с гравюры, изображающей Дон Кихота. Но откуда взялся миф о «кислом лимоне» — суровом, надменном, замкнутом? Быть может, доспехи рыцаря печального образа — привычка держать дистанцию, а не суть характера.
Но есть портрет – противоположность, когда изображенный и изображаемый - два разных образа. Об этом  Елена Черникова написала в статье «Улыбка Бунина»: «Снимки Бунина в разных его возрастах всем говорят о суровости вплоть до надменности. Смотрим: запечатлённый образ монотонно красив – и с бородкой, и без бородки, но взгляд, взгляд – зачем это занудство! – спрашивала я у возлюбленного моего всю свою жизнь. Ведь другой человек, не вот этот портретный сноб! Я же знаю! С детства знаю, что Бунин и в прозе, и в стихах тоже может, как Леонардо, говоря волшебными словами Валери, расположить улыбку мира где угодно: на небе, на плечах, на стене. У мага Ивана Алексеевича за невесомой стеной жизни словно дежурит чеширский кот».
Вот он, разрыв между образом и сутью: официальные портреты диктуют нам «строгого классика», а тексты Бунина переливаются светом, теплом, улыбкой. Его проза умеет улыбаться — глазами женщины, закатом над морем, шелестом листьев, бликами зеркальца, которое служанка прячет за домом, и в которое глядится, потому что приехал молодой барин, и нужно проверить, хороша ли она…
 
Так что же такое портрет — маска, которую мы носим, или нечаянное откровение? Литература и живопись молчат. Зато заставляют вглядеться пристальнее — за линию бровей, за позу, за слова.